День твой последний приходит, монарх?

В Норвегии - стране, где король традиционно считается «королём всех норвежцев», разгорается кризис доверия к монархии: имя кронпринцессы Метте-Марит тысячу раз всплывает в рассекреченных материалах по делу Джеффри Эпштейна, а её сын Мариус Борг Хёйбю попал под суд по 38 уголовным статьям, включая обвинения в изнасилованиях и жестоком обращении. На фоне этих новостей всё чаще звучит вопрос, ещё недавно немыслимый для норвежского общественного дискурса: может ли человек с таким багажом сомнительных связей и скандалов когда‑нибудь стать королевой? И шире - выдержит ли европейская монархия переход в эпоху тотальной прозрачности?

От «божественной» короны к бракам по любви

Новые документы из США показали, что контакты Метте-Марит с Эпштейном были более продолжительными и тесными, чем она утверждала прежде. Переписка, встречи, поездки, в том числе пребывание в его доме во Флориде - всё это происходило уже после того, как финансист официально был обвинён в сексуальных преступлениях. В одном из писем кронпринцесса признаётся: она «загуглила» Эпштейна и поняла, что «картина выглядит не очень», но общение так и не прекратила. Хотя после появления материалов в прессе Метте-Марит и выступила с признанием, назвав дружбу с Эпштейном «позорной» и отметив, что допустила ошибку.

Параллельно в суде идёт процесс над старшим сыном Метте‑Марит от добрачных отношений с Мариусом Боргом Хёйбю. Он отрицает вину, но список предъявленных обвинений огромен - от изнасилований до торговли наркотиками. Формально Мариус не имеет титула и не входит в официальный состав королевской семьи, однако общество видит другое: это ближайший круг потенциальной королевы, а значит удар приходится по имиджу норвежской монархии. И не только норвежской.

То, что сегодня воспринимается как кризис, парадоксально вырастает из того же процесса, который когда‑то спас монархию от вымирания. Норвежская история хорошо демонстрирует эту эволюцию.

Король Олав V, дед нынешнего кронпринца Хокона, был убеждён: короли должны жениться на королевских особах. Когда наследник влюбился в «простую девушку» - дочь торговца Соню Харальдсен, монарх и элита всерьёз опасались конституционного кризиса и конца монархии. Казалось, что брак с простой гражданкой сделает институт монархии «слишком народным», а следующей «остановкой» станет республика.

В прессе того времени прямо писали: «На кону стоят большие ценности, чем просто "следовать сердцу"».

Впрочем, власть короля в Норвегии уже давно не исходит «от Бога» - с Конституции 1814 года она опирается на парламент, а не на небеса. Допуск «простолюдинов» в королевскую семью стал следующим шагом в том же направлении - от сакрального института к более светской, «земной» фигуре главы государства. Постфактум оказалось, что Олав ошибался: брак будущего короля Харальда V и Сони не разрушил монархию, а, напротив, сделал её ближе и понятнее обществу.

Эта логика продолжилась: кронпринц Хокон женился на матери-одиночке Метте-Марит, которая в молодости открыто говорила о своём небезупречном прошлом. Их дочь принцесса Марта Луиза сначала вышла замуж за богемного писателя, а затем и вовсе за «шамана» из Лос-Анджелеса. Так королевский дом шаг за шагом спускался с пьедестала в повседневность, становился «таким же, как все».

Когда «обычность» становится угрозой

Однако в этой демократизации заложено внутреннее противоречие. Монархия по определению предполагает возвышенность, необязательно религиозную, но символическую: король и его семья должны быть чем-то отличны от «серой массы». Иначе почему именно они, а не сосед из подъезда наследуют власть, пусть и церемониальную, и пользуются особыми привилегиями?

Но чем более «обычными» становятся члены двора - со своими разводами, неудачными связями, конфликтами и провалами, - тем сильнее выветривается ореол особости. Скандал вокруг Метте‑Марит болезнен не только тем, что речь идёт об общении с осуждённым педофилом, но и тем, насколько буднично это выглядит в цифровую эпоху: переписка по электронной почте, лёгкий тон, эмодзи в письмах - всё это рифмуется, скорее, с жизнью среднего интернет‑пользователя, чем с образом будущей королевы.

Если кронпринцесса могла «от скуки» переписываться с Эпштейном во время богослужения, понимая, кто он есть, или обсуждать с ним фотографии голых женщин, общество закономерно задаётся вопросом: а в чём, собственно, её особый статус и моральная высота?

Норвежский кризис вокруг кронпринцессы Метте-Марит представляется ещё более драматичным, если вспомнить, в какой точке общественного сочувствия она оказалась в конце декабря прошлого года, когда королевский двор объявил, что её готовят к трансплантации лёгких из-за прогрессирующего фиброза, который постепенно лишает её организм кислорода.

Всё это время она то сокращала график, то возвращалась к работе, стараясь сочетать роль будущей королевы с жизнью хронического больного, пока не стало ясно, что болезнь развивается быстрее, чем ожидали. Кронпринцессу переводят на особый режим, она проходит серию обследований, а медики обсуждают постановку в лист ожидания на трансплантацию, подчёркивая, что никакого «принцессного приоритета» быть не может.

Реакция общества была молниеносной. Норвежские СМИ уже в первые дни зафиксировали всплеск гражданской активности: число новых регистраций в реестре потенциальных доноров органов выросло в разы. Этот феномен назвали «эффектом Метте-Марит»: звучали комментарии о том, что монархия в этом эпизоде показала своё лучшее качество - способность мобилизовать людей на солидарность.

И именно на этом фоне - волны сочувствия, роста числа доноров, разговоров о хрупкости жизни и человечности королевского дома - в общественное пространство ворвалась новая порция публикаций об отношениях Метте-Марит с Эпштейном, а также судебное дело её сына. В считаные дни медийный образ принцессы перевернулся: от хрупкой, мужественно борющейся с болезнью женщины к фигуре, связанной с осуждённым сексуальным преступником и окружённой скандалами.

Трагедия Метте-Марит в том, что эти две истории - о тяжёлой болезни и о моральном падении - сложились в одну. Та же публичность, которая сделала её символом борьбы с редким заболеванием и стимулировала рекордный приток потенциальных доноров, в одночасье превратила Метте-Марит в объект яростной критики. Дистанция от «спасибо, что говорите о болезни вслух» до «как этот человек может представлять страну?» оказалась поразительно короткой.

Этот резкий переход от сочувствия к хейту лишь подчёркивает главный нерв современного монархического кризиса. Когда королевские персонажи становятся настолько «обычными» - со своими заболеваниями, слабостями, ошибками и сомнительными знакомствами, увиденными в режиме реального времени, - ореол возвышенности тает особенно быстро. Общество, ещё вчера готовое записываться в доноры ради спасения тяжело больной кронпринцессы, сегодня так же горячо обсуждает её переписку с Эпштейном и требует последствий. Как оказалось, в эпоху социальных сетей репутация монархии такая же хрупкая, как и репутация любой знаменитости.

Британский вариант: от дворца к Netflix

Похожие вопросы уже несколько лет задают и в Великобритании. Здесь символом кризиса монархии стала история принца Гарри и Меган Маркл. Брак с разведённой американской актрисой поначалу воспринимался как смелый шаг к современности. А появление «народной принцессы 2.0» в семье Виндзоров поначалу сочли королевским признанием «разнообразия общества». Но довольно быстро эта история превратилась в затяжной конфликт.

Пара покинула статус членов королевской семьи, перебралась в Калифорнию и принялась выстраивать новую жизнь в логике голливудской индустрии: громкое интервью Опре Уинфри, документальный сериал на Netflix, откровенные мемуары Гарри, который вдруг нашёл способ монетизировать своё нынешнее положение. За счёт чего? За счёт доступа за кулисы некогда сакральной институции - «легализации» детских травм, семейных ссор, виндзорских расистских шуток и молчаливой холодности королевского двора.

Манера Меган открыто говорить о личном, давать интервью ещё до официальной помолвки, нарушать дресс‑код и протокол, вызывала бурю споров: для одних это был «глоток свежего воздуха», для других - разрушение духа монархии. В британских таблоидах и консервативных медиа Меган нередко описывают как «анти‑рояльного бунтаря», который вроде бы отверг двор, но продолжает активно пользоваться титулом в публичной и коммерческой деятельности.

В результате дистанция между королевской семьёй и миром реалити-шоу окончательно стёрлась. Герцог и герцогиня Сассекские сами превратились в политически нагруженный медиабренд, конкурирующий за внимание аудитории с другими звёздами и королевским домом в том числе. Для монархии это очень опасная зона: когда носители титулов становятся ещё одной разновидностью знаменитостей, сама идея наследственной власти начинает выглядеть как часть индустрии развлечений.

Между реликтом и брендом

И в норвежском, и в британском случае просматривается одна и та же проблема: как быть тем членам королевских домов, которые стоят не в первой линии престолонаследия? С одной стороны, они слишком известны, чтобы с головой раствориться в частной жизни, с другой - слишком второстепенны, чтобы играть важную государственную роль. При этом путь в шоу-бизнес, блогерство, авторские проекты и коммерческие коллаборации кажется естественным и привлекательным. Но именно здесь происходит короткое замыкание, поскольку монархия, исторически призванная быть над рынком и политикой, оказывается втянутой в борьбу за кастинги и контракты.

Норвежская принцесса Марта Луиза и её муж‑шаман строят бизнес на эзотерике и самопомощи; британские «отщепенцы» Гарри и Меган становятся героями контента мировой шоу-индустрии. Путь от королевского дворца до студий и различных «сториз» оказался короче, чем многим хотелось бы. И каждый новый шаг в этом направлении подтачивает едва ли не главное, что у монархии ещё осталось, - ореол возвышенности. Хотя это, хочется верить, частично ещё сохранилось…

И всё же говорить о скорой гибели монархий было бы преждевременно. Один из парадоксов этого института в том, что он, несмотря на бурный век революций и прочих социальных потрясений, оказался, как и утверждал товарищ Ленин, чрезвычайно устойчивым. Вероятно, потому, что монархии мыслят не электоральными циклами, а поколениями - им не нужно переживать о рейтингах к очередным выборам. Тот же норвежский королевский дом уже проходил через серьёзные вызовы - от споров вокруг брака Харальда и Сони до периодических скандалов вокруг Марты Луизы, и в конечном счёте каждый раз сохранял позиции. Корона не свалилась.

То же верно и для британцев: несмотря на падение популярности, значительная часть общества по‑прежнему видит в короне фактор стабильности и символ преемственности. Особенно в периоды политических кризисов. Именно такая инерция даёт Виндзорам время на адаптацию - пересмотр правил, ограничение коммерческой активности отдельных предприимчивых членов семьи, на более жёсткую коммуникацию со «слишком свободными» родственниками, наконец.

Но цена этого времени - постепенное стирание возвышенности. Чем больше монархии вынуждены объясняться, оправдываться, «работать с репутационным ущербом» в терминах корпоративного PR, тем менее убедительной выглядит сама идея особого статуса короны. Если будущая королева извиняется за дружбу с осуждённым насильником, а премьер-министр публично комментирует её «плохое суждение», король превращается не в помазанника Божьего, а в главу проблемного семейства, чей имидж управляется практически так же, как репутация любой знаменитости, а то и так называемого простолюдина.

Скандалы вокруг Метте-Марит и Меган Маркл, при всей их непохожести, вписываются в общий сюжет: европейские монархии застряли между ролью полурелигиозной реликвии и логикой глобального шоу-бизнеса. Они больше не могут прятаться за стенами дворцов и ссылаться на божественное право. Но они пока не освоились в мире, где каждое письмо, селфи и неосторожный комментарий в подкасте мгновенно становятся частью широкой медийной истории.

Основной вопрос, который эти истории ставят перед обществом, прост и неприятен: если короли и принцессы ничем по сути не отличаются от подданных, причём не только от богатых и привилегированных, почему именно им должна принадлежать особая символическая власть? Чем дольше нет ответа на этот вопрос, тем сильнее тускнеет ореол исключительности, на котором держатся всё ещё «практикующие» монархии.

На сегодняшний день в мире властвуют, но не обязательно правят 43 монарха. И не во всех венценосных семьях, а не только в Норвегии или в Соединённом Королевстве, царят мир и благодать. И поскольку дворцов заманчивые своды уже давно не могут оградить от общества не только наследников престолов, но и самих престолодержателей, пустившихся во все тяжкие, может так статься, что граждан уже невозможно будет убедить, что монархия - это не просто бренд, а нечто большее.

Вот вам и конец самодержавия, о котором говорили большевики?..