Сын великих отцов

«Один рождается с серебряной ложкой во рту, а другой - с деревянным половником». Эта фраза принадлежит Оливеру Голдсмиту, английскому писателю XVIII века. Её вполне можно отнести и к современнику британца, появившемуся на свет на берегах Невы. И ложка во рту этого младенца была не серебряной, а из червлёного золота. Ибо в 1725 году на свет появился мальчик далеко не простой.

«Огненный юноша»

В энциклопедиях советской поры, рассказывая о Петре Александровиче Румянцеве, стыдливо намекали, что, возможно, его отцом был Пётр Великий. Впрочем, у Романовых сомнений на предмет царского происхождения младенца не было - представители императорской династии правду знали, но особо её не афишировали. Тем не менее вот что писал великий князь Николай Михайлович в историческом труде «Русские портреты 18-19-го столетий»:

«Графиня Мария Андреевна Румянцева (1699-1788), дочь графа Александра Артамоновича Матвеева, одного из самых передовых людей петровского времени, получила в отцовском доме вполне европейское образование… Красивая, живая и грациозная, Матвеева обратила на себя внимание самого Петра и, по её собственному признанию, не была "противницей его желаний"… Желая, чтобы кто-нибудь держал юную графиню в "ежовых рукавицах", государь выдал 19-летнюю Матвееву за любимого своего денщика Александра Ивановича Румянцева, смотревшего на свою женитьбу как на средство, обеспечивавшее ему карьеру. Пётр дал за невестой богатое приданое, жених получил чин бригадира, но муж редко видел жену, находясь почти постоянно в далёких командировках…»

Во время одной из них и родился ребёнок, названный в честь первого российского императора. Малыш был крепким и пышущим здоровьем, и, если бы не преждевременная смерть Петра I, неизвестно, как бы повернулась история нашей страны. Не секрет: царь-богатырь очень хотел сына…

Как писал великий князь Николай Михайлович: «И в Петре I, и в Румянцеве были таланты правителя и полководца, личная храбрость и любовь к просвещению... Подобно Петру, Румянцев был "огненный" юноша, желавший развернуть во всю ширь молодецкую удаль в кутежах и бесчинствах "с солдатами, лакеями и другими бездельными людьми", с тою лишь разницею, что все преклонялись перед "потехами" монарха, а у подданного это считалось "наимерзостнейшими шалостями", за которые он должен был отвечать...»

Надо отдать должное Александру Румянцеву, прославленному военачальнику и дипломату. Он искренне любил своего неуёмного сына. Израненный в баталиях генерал-аншеф предпочёл для своего отпрыска дипломатическую службу - в неполные пятнадцать лет отправил его в берлинское представительство. Но парень больше кутил, играл в карты и ходил по лупанариям, нежели служил государству. Об этом доложили в Санкт-Петербург, и Румянцев-старший самолично приехал за сыном, чтобы забрать его.

Согласно российским порядкам того времени, Пётр Румянцев был с девяти лет записан рядовым в Преображенский полк. К началу русско-шведской войны уже был подпоручиком. После взятия Гельсингфорса в 1743 году молодого офицера, пулям не кланявшегося, отец отправляет в Санкт-Петербург доложить императрице о виктории. Заодно и выдёргивает чадо из компании друзей-однополчан, слишком скандально отметивших в финских кабаках заключение Абосского мира со шведами. Воспитательная мера, в общем…

Но получается всё с точностью наоборот. Молодой Румянцев, красавец под два метра ростом, был принят Елизаветой едва ли не с распростёртыми объятиями. Императрица наградила гонца добрых вестей, которому не было и двадцати, званием полковника.

На радостях Пётр Александрович вновь загулял с приятелями. Однако похмелье оказалось тяжёлым: отец сообщил, что женит его на княжне Екатерине Голицыной. Сын попробовал воспротивиться, однако отец недвусмысленно дал понять парню, что иначе он лишится и графского достоинства, и всего остального. А вот девушка, робкая до чрезвычайности, влюбилась в повесу, едва увидев.

Делать Румянцеву оставалось нечего. И он выработал модус вивенди в обращении с женой: супруги жили порознь, лишь изредка встречаясь, получается, для производства детей (у Румянцева было трое сыновей), всё остальное время переписываясь. Единожды супруга приехала к мужу в воинскую часть, но тот даже не пустил её в лагерь. Сказал, что слишком занят. И это было недалеко от правды.

Отец солдатам

Вне казарм Румянцев образа жизни не менял: душу готов был отдать за друзей, карточный азарт и красивых женщин. Отца это несказанно огорчало. Он писал непутёвому отпрыску: «Мне пришло до того: или уши свои зашить и худых дел ваших не слышать, или отречься от вас…» Всё изменилось в 1749 году, когда Александр Иванович Румянцев скончался. Пётр увидел в смерти отца «решительный обрыв жизни» - вчерашний гуляка, как по волшебству, превратился в ответственного человека. И началась блистательная карьера.

Битва при Гросс-Егерсдорфе стала одним из крупнейших сражений Семилетней войны, в которой России противостояла Пруссия Фридриха II, считавшегося первым полководцем Европы. Для русской армии «дело» началось странно: генерал-фельдмаршал Степан Апраксин предпринимал всё, чтобы не атаковать неприятеля. Ларчик просто открывался: изощрённый царедворец прознал, что Елизавета Петровна больна, а следующим императором должен был стать её племянник Пётр Фёдорович, поклонник всего немецкого. Чтобы завоевать расположение наследника, Апраксин готов был обречь армию России на поражение. Но не тут-то было…

Румянцеву, который командовал резервными полками, Апраксин дважды не разрешал вступить в бой. Когда же стало ясно, что пруссаки разобьют правый фланг русской армии, Румянцев пошёл в атаку. Удар был такой силы, что немцы побежали. Казалось бы, Пруссия потерпела поражение, однако с поля боя отступил… Апраксин, который опасался, что победа в Европе может обернуться для него опалой в России. К счастью, императрица выздоровела и расставила всё по своим местам: Апраксина отдали под суд, а Румянцев был произведён в генерал-аншефы.

До этого Румянцев показал себя в Кунерсдорфском сражении. Дивизия, которой он командовал, стояла в центре русских позиций, куда и пришлась атака тяжёлой кавалерии Фридриха фон Зейдлица. Это была штурмовая элита пруссаков. Однако русские отбили все атаки, а потом перешли в штыковую, которую возглавил сам Румянцев. Немцев погнали. Отступая, они смяли собственные резервные части.

Во время бегства король Фридрих потерял свою знаменитую треуголку. После сражения при Кунерсдорфе стало ясно: у русской армии появился великий полководец. «Остерегайтесь, сколь возможно, этой собаки - Румянцева, прочие для нас не опасны!» - внушал своим генералам Фридрих II.

Семилетняя война для Румянцева стала площадкой для отработки элементов военного искусства. Здесь он начнёт претворять в жизнь свои идеи управления войсками. Та стратегия мобильной войны, которая у нас обычно ассоциируется с Александром Суворовым, впервые была реализована Румянцевым.

Он делал ставку не на долгую осаду крепостей, а на манёвренные действия, на обрезание коммуникаций противника. Одним из последних крупных событий Семилетней войны стало в 1761 году взятие балтийской крепости Кольберг (ныне польский Колобжег).

Порт Кольберг был очень важен для России. Русские части неоднократно пытались штурмовать прусские бастионы и с суши, и с моря, однако все эти попытки заканчивались провалом… И вот к городу подошёл Румянцев с 18 тысячами солдат. Такого контингента было недостаточно для лобового штурма, да Пётр Александрович и не собирался безоглядно идти на штурм. Кольберг был окружён болотами, рвами и защитными сооружениями. Зная о преимуществах русского флота, блокирующего крепость с моря, Румянцев решил перерезать противнику и сухопутные пути снабжения.

При этом из Санкт-Петербурга поступали противоречивые указания: то требовали немедленно начать решительный штурм, то приказывали снять осаду… Но Пётр Александрович знал, что противник обессилен. И в середине декабря «яблоко созрело и упало»: гарнизон Кольберга капитулировал.

Взятие Кольберга стало вехой в развитии русского военного искусства. Румянцев не следовал общепринятым правилам. При боях в окрестностях Кольберга им был отработан новый воинский порядок: тактическая система «колонна - рассыпной строй». Пехота в те годы начинала сражение, словно дуэлянты на поединке, сближаясь на ровном поле. Каждый из противников выстраивался на расстоянии ружейного выстрела в несколько шеренг и принимался палить. Первая линия после залпа отходила, вместо неё на позицию выходила вторая шеренга… Пока одни стреляли, другие заряжали ружья, что было делом небыстрым. При этом укрываться от пуль было запрещено: армии бились в сомкнутых рядах, безрассудно теряя солдат...

Под Кольбергом Румянцев применил сочетание ударных колонн с россыпным строем «егерей» - в ротах отбирались меткие стрелки, которые выходили вперёд и сражались поодиночке или в мелких группах, ломая ружейным огнём строй нападавших и срывая атаки. Румянцев стал одним из первых в Европе, кто смог организовать взаимодействие егерей с ударными колоннами, наступавшими в каре позади егерских порядков. Плюс ещё поддержка артиллерии и кавалерии. Соединив несколько каре в одну ударную группу, Румянцев пробивал шеренги противника, ломал их построение - и пуля не всегда дура, и штык, как всегда, молодец!

Запорожец за Дунаем

Пётр III, император-германофил, заключивший мир с Пруссией, не вызывал у Румянцева симпатий, но Пётр Александрович оставался верен присяге - сохранял преданность государю и после переворота Екатерины. Только после подтверждения известия о смерти Петра III привёл свой корпус к новой присяге. А сам подал прошение об отставке и решил «уехать в деревни».

Однако императрица имела собственное представление о дальнейшей судьбе победителя Фридриха и в январе 1763 года написала Петру Александровичу письмо с просьбой остаться на службе. Правда, новое назначение прозвучало несколько странно. Румянцев посылался не на фронт, а на административную работу - генерал-губернатором Малороссии. Он был назначен ещё и командиром казацких украинских и запорожских полков с инструкцией: «поспешествовать более тесному сближению славянских земель». Поначалу Румянцев усмотрел в этом плохо прикрытое стремление Екатерины приговорить его к почётной ссылке. Но потом обнаружилось, что не всё столь просто.

В 1768 году Румянцев был назначен командующим резервной армии с задачей охранять границы от крымских татар. А через месяц полководец отправился в армию боевую. Тут уж Румянцев разгулялся: действовал только наступательно и доказал, что побеждают не числом, а умением. 7 июля 1770 года при реке Ларге 25-тысячная армия Румянцева сошлась с турецко-татарским 80-тысячным войском хана Каплан-Гирея. После многочасового боя противник бежал, бросив тысячи убитых и раненых, Россия же потеряла всего 29 человек. А буквально через несколько дней состоялась битва на реке Кагул на юге Молдавии.

Против 150-тысячного воинства великого визиря Халил-паши у русских было менее 20 тысяч солдат, но Румянцев первым повёл их в атаку. Соотношение потерь будет невероятным: менее 400 у русских против 20 000 у турок! В летопись русских побед навсегда вписана картина: десять тысяч янычар ринулись на русское каре, частично смяв. И тут к бегущим войскам устремляется Румянцев и одной лишь фразой «Стой, ребята!» превращает толпу беглецов в мощный боевой каток… «Одно ваше слово "стой!" проложило путь новой славе», - напишет Екатерина II в победном рескрипте Румянцеву.

В 1771 году Румянцев, одно имя которого заставляет врагов бежать, переносит действия за Дунай. В 1774 году с 50-тысячным войском выступает против 150-тысячной турецкой армии, сосредоточенной на высотах у Шумлы (город Шумен в Болгарии). Он не предпринимает лобового сражения, а обходит с частью войска основные позиции турок и перерезает им коммуникации с Адрианополем (современный Эдирне в Турции). Визирь в панике! 10 июля 1774 года заключается Кючук-Кайнарджийский мир. Россия, наконец-то, выходит к Чёрному и Азовскому морям.

Екатерина II именным Высочайшим указом повелевает генерал-фельдмаршалу графу Петру Александровичу Румянцеву отныне именоваться «графом Румянцевым-Задунайским». Екатерина предлагает ему «въехать в Москву на триумфальной колеснице сквозь торжественные ворота», но Румянцев отказывается. Не потому ли, что чувствует, как болезненно завидуют в Санкт-Петербурге его боевым успехам?

Non solum armis

Румянцев был совершенным антиподом двух Григориев, двух фаворитов императрицы - Орлова и Потёмкина. Первого он не любил как заговорщика, второго презирал, прилюдно называя «невеждой». Потёмкин изворотливо мстил за унижение: порой представлял Екатерине победы румянцевских полков как свои. Однако с началом новой русско-турецкой войны в 1787 году императрица вновь поставила Румянцева во главе армии, но главнокомандующим всё равно сделался Григорий Потёмкин…

И Пётр Александрович, как бы сейчас сказали, самоустранился. Часто болел, набрал такой вес, что даже на лошадь не мог взобраться. С Потёмкиным же и с его штабом контакты свёл к минимуму. «Светлейший» отвечал той же монетой: сделал так, что у Румянцева не было ни войск, ни необходимости сражаться.

В 1789 году герою Ларги и Кагула надоело командовать «бумажной армией», и он подал в отставку. На этот раз императрица просьбу удовлетворила - Румянцев уехал генерал-губернаторствовать в Киев. К тому времени его состояние считалось одним из наиболее значительных в России.

Пётр Александрович умело управлял вверенными ему территориями и своими владениями, украшал их, самолично декорируя по европейскому образцу. В 1794 году Екатерина вспомнила о полководце: надо было подавлять мятежных поляков Тадеуша Костюшко. Румянцев был назначен главнокомандующим, но остался в своём имении, а руководить войсками отправился его лучший ученик Александр Суворов.

В Ташани, что под Киевом, Пётр Александрович выстроил дворец, похожий на крепость. В одной из комнат оборудовал себе холостяцкую берлогу, из которой не выходил. Умер в полном одиночестве в 1796 году, пережив Екатерину II на несколько дней. В телеграмме, посланной Суворовым Николаю Петровичу, сыну Румянцева, по случаю кончины его отца, говорилось: «Вы потеряли Отца, а я не только Отца, но и Учителя».

Похоронили того, кого называли «первым полководцем Европы», в Киево-Печерской Лавре, у левого клироса соборной церкви Успения. Той самой, которая была взорвана немцами 3 ноября 1941 года. В России Петра Румянцева чтили вплоть до октября 1917 года. Потом стали представлять, как «угнетателя украинского народа» - он и в самом деле был противником автономии Малороссии.

«Non solum armis» (по-латински: «Не только оружием») - таков был девиз Румянцевых, Петра Александровича и его сыновей: Михаила, Николая и Сергея. Выдающиеся люди России - генералы, политики, писатели - дети полководца ещё были и меценатами. Однако в советское время имя Румянцевых «вычеркнули» из историографии. Нужно же было уникальной библиотеке с её коллекцией инкунабул, монет и рукописей, собранной государственным канцлером Николаем Петровичем Румянцевым, дать имя Ленина.